A A
RSS

Серёжа

У бабушки были гости. Пили чай с вареньем и крендельками. Маленький брат Аркадий раскапризничался, и его увели. А Сережу просили поиграть на рояле.
Он охотно играл при публике, особенно если это не были музыканты и он мог дать себе полную волю.
Из другой комнаты мать Сережи рассеянно слушала, как он начал пьесу Мошковского и, не закончив ее, стал играть что-то новое. Это была печальная и простая мелодия. Слышал он ее где-нибудь или сочинил сам? Любовь Петровна прислушалась. У мелодии появились подголоски, и в их сопровождении она с каждым разом звучала все шире, все полнее.
Сережа импровизировал.
Свой талант он унаследовал, видимо, от деда Аркадия Александровича.
Замечательный был музыкант! Все они были талантливы, Рахманиновы. И отец Сережи, и сестра Леля, обладавшая чудесным редким голосом.
Раздались аплодисменты, и Любовь Петровна слышала, как на вопрос, что он играл, Сережа ответил без запинки: «Бетховена». Не знала она и того, что в табель, который она быстро пробегала глазами, Сережа вносит свои поправки.

Но однажды к Рахманиновым пришла их знакомая преподавательница музыки.
— Бедный Сережа! — вырвалось у нее.
— Почему бедный? Что случилось?
— Разве вы не знаете? Он провалился по всем научным предметам.
Это был удар грома среди ясного неба. После трех лет обучения в консерватории!..
Надо было что-то предпринять. Но что?
Из Москвы в Петербург приехал Зилоти.
Александр Ильич Зилоти, двоюродный брат Сережи по отцу, в свои двадцать два года был уже блестящим пианистом.
По окончании Московской консерватории он учился у знаменитого Листа в Веймаре и теперь возвратился из Германии.
Надо просить Зилоти прослушать Сережу.
Зилоти обещал. Но прежде, чем исполнить свое обещание, он решил расспросить о Сереже у директора Петербургской консерватории Давыдова.
— Рахманинов? — Давыдов помед-1ил с минуту. —Большой шалун…
Зилоти понял, что слушать ему бережу незачем. Однако уже перед амым отъездом он заставил себя пойти :Рахманиновым.
Перед ним стоял худощавый бледный мальчик, с выражением отчужденности на лице, которое казалось печальным.
Зилоти удивился: «Большой шалун»?
Мальчик медленно подошел к роялю, готовый выполнить тяжкую повинность, сел на стул, — и повернул голову, как бы спрашивая, что играть.
— Сыграй то, что тебе самому хочется.
Сережа подумал и начал Первую сонату Бетховена.
И так неожиданна была волевая устремленность первой фразы, что Зилоти невольно вздрогнул. Он слушал со все возрастающим интересом. Удивительный мальчик… рвется вперед и держит себя в узде… редкое чувство ритма. Промазал, но не растерялся, молодец! Недавно эту сонату он слушал в Веймаре у прекрасного пианиста. Забавно! Мальчика слушать интересней. Ну и энергия!
Заключительные яростные аккорды. Пауза. Сережа снова поворачивает голову. Ждет.
Зилоти видит его лицо вполоборота: умные глаза со слегка приспущенными веками, крупный, хорошо очерченный рот.
Потом Сережа играет этюд. «Не очень подвинут, — замечает Зилоти, — но руки замечательные».
— Ты сумеешь сыграть этот этюд не с ми, а с фа?
Чего же тут не суметь, как бы говорит Сережино лицо. Он свободно играет этюд с заданной ноты.
«Все ясно!» — думает Зилоти.
Транспонировка этюда, видимо, понравилась Сереже, он тут же предлагает свой вариант: левая играет как  первый раз, а правая, как просил Зилоти, с ноты фа. Звучит ужасно. Все хохочут, Сережа громче всех. Теперь Зилоти поверил: шалун!
Он подходит к роялю, поворачивай! Сережу спиной к клавиатуре и берёт наобум шесть нот, потом одну тут же снимает: хватит и пяти!
Сережа, не раздумывая, называет все пять и, глядя на Зилоти, добавляет:
оживлены. Конечно, Николай Сергеевич похвастался подарком, который ему преподнесли «зверята», и, конечно, гости захотели послушать.
Чайковский приветливо оглядел трех мальчиков-подростков в одинаковых черных курточках с белыми накрахмаленными воротниками. Взгляд его задержался на Сереже. Он не мог знать, с каким душевным напряжением ждал его сегодня этот подросток, не подозревал, как много он для него значит, но было в суровом четко очерченном лице мальчика что-то останавливающее внимание, значительное.
Первым сел за рояль Леля Максимов. Он волновался, на щеках выступили красные пятна.
Леле горячо аплодировали.
После него играл Мотя Пресман. Он хорошо владел собой, казался спокойным, но по тому, как он старался не смотреть на Чайковского, было понятно: боязно исполнять пьесу в присутствии автора.
Моте тоже горячо аплодировали.
Теперь за роялем сидел Сережа Рахманинов. Сидел, как обычно, глубоко, на всем стуле, широко расставив длинные ноги.
Сережа начал играть. Следы умиления исчезли с лица Чайковского, оно выражало сосредоточенное внимание. «В чем тайна большого артиста? — спрашивал он себя. — Не в этом ли магическом взаимном притяжении всех звуков, когда чувствуешь, что ничего изменить нельзя, что иначе быть не может?» Странно! Ему казалось, что он слышит свою пьесу впервые, узнал в ней то, чего раньше не знал. Он с удивлением отмечал, что уже почти готов поверить, что эту музыку написал не он, Чайковский, а этот подросток — Рахманинов…
В Крыму, куда Зверев повез мальчиков летом, Сережа, однажды оставшись с Мотей вдвоем, сел к роялю.
— Послушай, — сказал он и стал играть.
Сначала Моте показалось, что-то знакомое… Чайковский? Нет, не Чайковский… нет, незнакомое.
— Что это? — спросил он, когда Сережа кончил.
— Это я написал. И посвящаю тебе. Когда они  вернулись  в  Москву,
Сережа стал мрачным: в городской квартире негде было уединиться, весь день играли на рояле.
И все-таки он сочинял.
Сочинял музыку и другой ученик Зверева — Скрябин. Он уже перешел на старшее отделение в класс к Сафонову, но по воскресным дням, как и прежде, приходил в дом своего бывшего учителя. Приходили и его ученики по консерватории: Корещенко, Кенеман, Игумнов. Теперь в их кружке не только играли своих любимых композиторов в две, четыре и восемь рук, но и слушали сочинения Саши Скрябина и Сережи Рахманинова.
Шесть часов утра. Две керосиновые лампы-«молнии» освещали и обогревали комнату, и все же в комнате было холодно, и глубина ее оставалась в полутьме.
Сегодня это были часы занятий Сережи.
Он играл этюд Крамера, играл медленно и машинально, невольно возвращаясь мыслями к новой пьесе, которую начал писать в эти дни.
Время шло, а Сережа все играл этюд. Но он забыл, что бессмысленная игра будила Зверева.
Зверев стоял на пороге в одном белье, и его лицо и фигура олицетворяли свирепость. Если бы перед ним сейчас находился Максимов или Пресман, буря разразилась бы сразу и стул полетел бы в одну сторону, а ноты — в другую. Но сейчас он сдерживался и выжидал.
И тут Сережа почувствовал изнутри толчок, словно высвободилась пружина. Слова, произносимые им, были не те, которые он хотел сказать, но смысл их был один: не писать музыку он не может, а писать, когда тут же звучит другая музыка, тоже не может…
Больше так жить нельзя!.. Сережа понимал, что другого дома, кроме этого, у него нет. И все же он уйдет.
Зверев стоял как вкопанный. От обиды и гнева у него перехватило дыхание, потом он рванулся к Сереже и в ярости замахнулся на него…
Уже будучи зрелым мастером, Рахманинов скажет: «Лучшее, что есть во мне, — от этого человека». Но сейчас ему казалось, что он его ненавидит.
Пройдет несколько лет, в день блестящего окончания Сережей консерватории Зверев обнимет его, и оба они почувствуют огромное облегчение.
Но это будет впереди, а сегодня это разрыв и, казалось, навсегда.

В квартире Сатиных в Левшинском переулке у Пречистенки собрались родственники, чтобы решить, как быть с Сережей.
На семейном совете Варвара Аркадьевна Сатина настояла на том, чтобы Сережа жил у них. Она не могла оставить племянника в беде.
Теперь у Сережи была отдельная комната, и в ней стоял рояль.
Часто по вечерам здесь собирались «молодые Сатины», все четверо: ровесник Сережи — Саша, двенадцатилетняя Наташа и Соня с Володей.
Сережа подолгу играл им, а они восторженно слушали.
В это время он уже учился у Зилоти на старшем курсе в консерватории.
Летом всей семьей выехали в Тамбовскую губернию в имение Сатиных Ивановку. Здесь же поселились семьи Зилоти и Скалон. Весь большой дом и флигель — все было заселено.
Молодежь развлекалась. Купались, катались на лодках, ездили на прогулки, пели песни, однако все соблюдали строгий режим дня с обязательными часами для занятий.
Здесь в Ивановке Сережа начал писать свой первый фортепианный концерт. Этот концерт он закончил через год.
Удастся ли ему исполнить его с оркестром?..
17 марта 1892 года в Малом зале Благородного собрания был объявлен студенческий концерт. В нем принимали участие лучшие воспитанники консерватории, а сбор шел в пользу нуждающихся учеников. В большую программу этого вечера входила и первая часть фортепианного Концерта Рахманинова.

Р. Левитан

Комментировать

 
Головоломки Ноты беседы-очерки-рассказы видео детское творчество истории создания опер истории создания песен мифы-легенды-сказки музыкальная педагогика музыканты улыбаются отголоски прошлого портреты композиторов праздники-развлечения советы стихи о музыке танцы театр кукол теория музыки фонограммы mp3 фото хор цитаты школьная филармония
Великие о музыке
  • Музыка – это откровение более высокое, чем мудрость и философия.
    Людвиг ван Бетховен

  • Любителями и знатоками музыки не рождаются, а становятся… Чтобы полюбить музыку, надо прежде всего ее слушать. Дмитрий Шостакович

  • Музыка подобно дождю, капля за каплей, просачивается в сердце и оживляет его. Ромен  Роллан

  • Любое искусство стремится к тому, чтобы стать музыкой.
    Уолтер Патер

  • Без музыки жизнь была бы ошибкой.
    Фридрих Ницше

  • Слова иногда нуждаются в музыке, но музыка не нуждается ни в чем
    Эдвард Григ

  • Музыка не имеет отечества; отечество ее – вся вселенная.
    Фридерик  Шопен

Яндекс Метрика

Ноябрь 2017
M T W T F S S
« Dec    
 12345
6789101112
13141516171819
20212223242526
27282930