Muzruk.Info

Афиша была плохо приклеена, и ветер то распрямлял, то сворачивал ее отставший от забора край, и тогда нельзя было прочитать окончания слов: „Концерт „Симфоническо… К. И. Элиасбе…
Шостакович Седьмая симфония» — последние слова были видны хорошо.
Под афишей за легким столиком, на котором лежали аккуратные пачки серой бумаги, сидела немолодая женщина. Она была не по-летнему тепло одета, но, видимо, все время зябла; лицо ее было очень бледно. Около столика то и дело останавливались люди, и женщина, слабо улыбаясь, отрывала и протягивала им ровные полоски бумаги — билеты на концерт, о котором извещала афиша.
Это было в августе 1942 года в осажденном фашистами Ленинграде, где должна была исполняться новая, Седьмая, симфония Дмитрия Шостаковича. Билеты разошлись моментально: все, кто мог ходить, стремились попасть на этот необычный концерт.
Ленинградцы уже знали об этой симфонии. Еще в первые месяцы блокады Шостакович выступил по городскому радио. «Час назад я закончил вторую часть своего нового симфонического произведения, — говорил он. — Если это сочинение мне удастся написать хорошо, удастся закончить третью и четвертую часть, то тогда можно будет назвать это сочинение Седьмой симфонией…» Композитор жил в те дни в здании консерватории на казарменном положении — как боец противопожарной команды. Вместе со всеми он копал противотанковые рвы, а по ночам дежурил на чердаках и крышах, спасая город от зажигательных бомб; как любой ленинградец того времени, голодал, укрывался от осколков, откапывал погребенных под обломками… Симфонию свою Шостакович писал урывками, в страшном напряжении, но работа двигалась быстро.”
И вот уже через два месяца он смог объявить о ней своим землякам по радио, а еще спустя некоторое время — играл большую ее часть друзьям. Был холодный день. Дом не отапливался, и гости сидели не снимая пальто. От прикосновения к клавишам пальцы стыли и плохо слушались. Но все присутствующие были потрясены.
Это была удивительная музыка — как будто зазвучали с огромной силой их собственные мысли и чувства. Ведь симфония рассказывала о том, что переживал тогда весь город, каждый его житель…

Потом до ленинградцев дошла весть, что Шостакович закончил симфонию, и она исполнялась в Куйбышеве, куда он был эвакуирован. Затем пришло сообщение, что ее слушали в Москве, Ташкенте, Новосибирске. Ленинградцы знали уже, что она прозвучала и в Англии, и в Америке, — знали и гордились этим: об их жизни и мужестве, о страданиях и борьбе их родного города симфония рассказывала всей стране, всему миру. Поэтому понятно, с каким нетерпением ждали они первой встречи со «своей» симфонией!
Ноты в Ленинград доставил специальный самолет, которому пришлось прорываться сквозь плотное кольцо блокады. Под сплошным огнем вел летчик свою машину вперед и вперед — к городу, словно вез боеприпасы или хлеб осажденным, словно от того, довезет он ноты или не довезет, зависела жизнь людей. Ведь он знал, что в этом «грузе» жители нуждаются, как в новом оружии.
И 9 августа 1942 года — в тот самый день, когда по планам гитлеровского командования фашистские войска должны были победоносно войти в Ленинград, — вся страна с чувством гордости слушала трансляцию симфонии, написанной ленинградцем и исполняемой ленинградцами так близко от линии фронта, в отрезанном, как казалось фашистам, от всего мира городе.
Зал Ленинградской филармонии не тронули ни бомбардировки, ни артиллерийский обстрел — с виду он почти такой же, как до войны. Но публика совсем не похожа на прежнюю. Очень много военных. У некоторых в руках автоматы, с передовой. Другие пришли сюда пешком, перебегая вдоль стен, чтобы укрыться от обстрела. Многие от истощения двигаются очень медленно, с трудом переставляя ноги. Но на всех лицах радостное, праздничное волнение.
Оркестранты один за другим выходят на эстраду: среди черных концертных костюмов мелькают ватники, гимнастерки, флотские бушлаты. Симфония требовала большого состава исполнителей, и все оставшиеся в Ленинграде музыканты, включая и тех, кто в окопах и блиндажах защищал родной город на ближних подступах, собрались для участия в концерте.
Последним выходит дирижер. Он очень бледен и изможден, но одет подчеркнуто тщательно: черный фрак, белоснежная манишка. Присутствующие хорошо знают его: это Карл Ильич Элиасберг, которого они столько раз слышали до войны в этом зале.
Взмах дирижерской палочки — и над замершим в ожидании залом поплыли первые звуки симфонии.
«Нашей борьбе с фашизмом, нашей грядущей победе над врагом, моему родному городу Ленинграду я посвящаю свою Седьмую симфонию», — писал Шостакович. Вероятно, все присутствующие на концерте знали об этом посвящении. Но и без того всякому — и образованному музыканту, и человеку, впервые слушающему симфонический концерт, — произведение Шостаковича раскрывалось с одинаковой ясностью: это была их жизнь.

Какая тоска зажглась в глазах — тоска по чудесным и таким далеким сейчас от сидящих в зале счастливым мирным будням, когда зазвучала широкая и энергичная первая тема! Сильный и  спокойный голос оркестра вел рассказ о счастье мирной жизни, о радости людей, уверенно строящих свое будущее. «Это простая мирная жизнь, какой до войны жили тысячи ленинградцев, весь город, вся наша страна», — говорит об этой теме сам композитор.
Музыка неуловимо изменилась — появилась вторая тема, и слушающие целиком подпали под ее власть. Эта тема звучала нежно и задушевно, она успокаивала, убаюкивала, как ласковая колыбельная. И вот уже в зале не видно нахмуренных бровей, разгладились лица, суровое и озабоченное выражение сбежало с них, уступив место мечтательной улыбке…
Все словно забыли о страшной действительности, о том, что не смолкая гремит канонада, что днем и ночью вспыхивают пожары, что погибают люди, что вот-вот может начаться очередная бомбежка… Композитор долго задерживается на этой теме, он, как и слушатели, не желает расставаться с этим образом мира и, безмятежного покоя.
Но что это? Как будто вдали бесшумно заскользили какие-то тени. Послышалось тихое постукивание, четкое и ритмичное.
Мелкая барабанная дробь не прекращается, а вместе с ней в музыку будто вползает странная и уродливая тема. Прошелестев один раз, она повторяется с назойливой аккуратностью. Еще не понятно, что происходит, но слушатели уже насторожились, почувствовали тревогу. Мало-помалу сердце сжимает страшное предчувствие. А тема надвигается, наступает, она нарастает с неумолимой постепенностью, автоматично повторяясь от начала до конца раз, другой, третий, четвертый, пятый… Все громче и громче, все ближе и ближе, все страшнее и ужаснее. И люди,
впервые слушающие эту тему, уже безошибочно узнают ее — это вражеское нашествие, это сама война надвигается на них! Тема заполняет все вокруг, слышатся стенания и вопли, скрежет железа. Безостановочно, как автомат, враждебная сила шествует в зареве пожарищ, сметая на своем пути все, разрушая и убивая. Невероятная, страшная картина нечеловеческих мук, смерти, воплощенная в этой жуткой музыке с такой беспощадностью, глубоко потрясла всех сидящих на концерте. Лица исказились от боли, ненависть переполняет сердца, хочется стрелять в это железное чудовище, хочется немедленно броситься ему наперерез, остановить его!
Тема все повторяется. Она сотрясает зал. Кажется, что звериная жестокость безраздельно торжествует, что в чудовищном грохоте и лязге невозможно ничто живое. И вдруг как будто из самой глубины оркестра рождаются мощные, гневно протестующие звуки. Они перекрывают грохот разрушения, ломают железный строй вражеской темы, властно прекращают страшный парад жестокости. Размеренная механическая поступь вражеского нашествия, натолкнувшись на преграду, разбивается об нее.

Тема нашествия сразу же искажается, она дробится, проходит обрывками. Враг уже не кажется всесильным. героическое сопротивление прекратило ему путь. И весь зал как один человек переводит дыхание – надежда приходит на смену гнетущему отчаянию.
В грозных раскатах грандиозной битвы, которая кипит теперь в музыке, появляются знакомые очертания – это первая тема симфонии. Но как неузнаваемо изменился весь ее облик! Вместо радости она теперь выражает горе и гнев. Точно картины опаленной войной Родины проносятся перед глазами слушателей, каждый особенно остро почувствовал, как изменилась жизнь, сколько разрушенных городов и выжженных садов, сколько погибших в бою. тема звучит здесь как траурный реквием павшим.  «…Люди чтят память героев, – так объясняет Шостакович этот эпизод. – Сначала мне очень хотелось, чтобы здесь были слова. Я чуть было сам не начал писать их. Потом обошелся без текста и рад этому. Музыка выражает все это сильнее».
Слишком свежи раны у сидящих в зале людей. Где-то в конце зала раздается рыдание, еще какая-то женщина плачет, низко опустив голову… но у остальных глаза сухи: мужественно и сурово слушают люди и следом за музыкой, как будто  дают клятву над свежими могилами погибших.
Еще сильнее изменилась вторая тема симфонии: нежная, спокойная и светлая колыбельная теперь оборачивается скорбным и страшным в своей тоске похоронным маршем. Музыка повествует о глубине и безмерности страданий, принесенных войной… Нет, не слезы вызывает эта музыка, а гнев, ненависть к злобному врагу, желание отомстить тем, кто убивает детей или оставляет их сиротами, сжигает книги, вытаптывает цветы, разрушает города и превращает колыбельные песни в похоронные марши.
В конце первой части музыка светлеет: словно перед мысленным взором проносятся воспоминания о безмятежном прошлом, и в душе уже рождаются новые надежды и мечты о прекрасном будущем, которое придет, несмотря ни на что. Однако в отдалении опять слышится дробь барабанов, напоминая слушателям, что еще рано успокаиваться, что за стенами этого зала грохочет канонада и льется кровь, что повсюду идет война и для победы понадобятся еще силы, все мужество каждого из них. и люди, сидящие в зале, готовы к этому. Они распрямляют плечи и поднимают головы, глаза их горят решимостью и жаждой подвига, они чувствуют, как вливает в них новые силы эта необыкновенная симфония, рожденная бурей, симфония гнева и борьбы, симфония всепобеждающего мужества – Седьмая симфония Дмитрия Шостаковича.

Р. Шавердова