Muzruk.Info

Лето 1880 года было не по-северному жарким, грозовым. Чуть не каждый день спыхивали зарницы, гремел гром, обрушивались на землю ливни. Однажды молния ударила возле самого дома и наделала немало переполоха. Однако никакая погода не мешала летним жителям Стелева — имения в тридцати верстах за Лугой, что под Петербургом, — гулять, ходить по грибы, плескаться в речке, варить варенье. Веселыми этими делами занимались обычно все  вместе: Надежда Николаевна, Николай Андреевич, семилетний Миша и пятилетняя Сонюшка. Только маленького Андрюшу оставляли дома, с няней.
Впрочем, Николай Андреевич не просто гулял. Ни на минуту не прекращалась работа, последнее время захватившая его совершенно. Рождались новые музыкальные мысли, звучали в ушах отдельные мотивы, а окружающая природа, казалось, помогала ему творить. Красивая роща, прихотливо вьющаяся речка, поля ржи и гречихи, разбросанные окрест деревеньки, сад с цветущей сиренью, с вишневыми и яблоневыми деревьями, полный неумолчного гомона птиц, — все приводило Римского-Корсакова в восторг, все удивительно гармонировало с его настроением, с его влюбленностью в сюжет будущей оперы.

Началось это в январе или начале февраля. Случайно под руку подвернулся томик пьес А. Н. Островского. «Снегурочка»… Он читал ее шесть лет тому назад, когда она только вышла из печати. Прочел и забыл. Пьеса показалась странной. И только. Теперь Николай Андреевич перечитывал ее снова и снова, все больше покорялся ее красоте, поэтичности и удивлялся, насколько она близка ему, его взглядам, его пристрастиям. И не мог понять: как же случилось, что тогда он не оценил ее?
Сразу захотелось писать оперу. Зазвучали в воображении таинственные аккорды, наигрыши, напевы. Стали мерещиться оркестровые краски…
Композитор поехал в Москву, к Островскому. Драматург подарил ему экземпляр «Снегурочки» и разрешил распоряжаться пьесой по своему усмотрению: изменять и сокращать текст так, как этого потребуют особенности оперного жанра.
С тех пор Римский-Корсаков и «Снегурочка» неразлучны. И в Петербурге, и здесь, на даче, куда семья приехала в середине мая. С дачей им повезло. В первый раз в жизни композитор проводил лето в настоящей русской деревне, в глуши. Как хорошо, что это случилось именно сейчас! Огромный лес «Волчинец» кажется ему заповедным, тем самым, в котором скрывает Мороз свою любимую дочку. Голая Копытецкая горка — Ярилиной горой. Он никак не может отвязаться от мысли, что на ней берендеи встречают весной солнце! В очертаниях толстого корявого сука ему мерещится леший, огромное дупло в старом дереве, наверное, его жилище…
В доме стоял старый разбитый рояль, настроенный на целый тон ниже. Им трудно было пользоваться, но время от времени композитор все-таки ухитрялся фантазировать за инструментом, пробовать сочиненное. Основной же процесс создания музыки происходил «в себе», все время, чем бы Римский-Корсаков ни занимался.

В новом своем произведении Николаю Андреевичу хотелось воплотить любимые образы родной русской природы, передатьвсю ее прелесть и поэзию, воссоздать незабываемые впечатления детства. В Тихвине, где провел он первые годы жизни, до отъезда в Петербург, композитор видел старинные народные обряды: весенние хороводы, что водили девушки над Тихвинкой, на высоком берегу; проводы масленицы — озорные, с катаньем на санях, с веселыми припевками… Хотел он воспеть величие и чудодейственную силу искусства, музыки. И еще одно влекло его к «Снегурочке» — идея могущества, всепокоряющей силы любви.
Действующие лица сказки Островского были для него разделены на два мира. Один — волшебный, связанный с природой, с вечным и неизменным круговоротом жизни: Мороз, Весна — с чередующимися временами года, Леший — с таинственной лесной стихией.
Другой мир — сказочные, но вполне «человеческие» образы жителей Берендеева царства с их простыми и понятными чувствами. Среди них Купава, Мизгирь, боярин Бермята, Бобыль и Бобылиха, приютившие у себя Снегурочку.
Сама Снегурочка, царь Берендей и пастушок Лель представлялись Римскому- Корсакову персонажами   полумифическими, полуреальными. Берендей, вечно старый, — олицетворение мудрости, спокойствия. Лель, напротив, вечно юн, как искусство, которое он олицетворяет. Сложнее всего Снегурочка. Дочь природы, она стремится в мир людей, хочет узнать неведомое ей чувство любви. А надо всеми действующими лицами оперы как верховное божество царит Ярило- солнце, творческое начало, которое во всем, что существует на свете — и в природе, и в людях, — вызывает жизнь, которое своим спокойным и неумолимым ходом направляет события.

В основу музыкальной драматургии «Снегурочки» композитор решил положить систему лейтмотивов — кратких музыкальных тем-характеристик действующих лиц. Для фантастических образов он искал особенные выразительные средства: сложные, красочные гармонии, словно живописные «пятна»; необычные мелодические исследования не вокального, а   инструментального склада, хотя порою и исполняемые голосом; оригинальные сочетания оркестровых тембров.
Лешему он придумал два лейтмотива. Один, порученный струнным инструментам, — ход вниз на диковинно звучащий интервал, а потом медленное, как будто вползающее движение вверх; он рисовал Лешего ленивым, нехотя потягивающимся, когда его потревожат. Второй лейтмотив — один-единственный аккорд, трижды, повторяющий этот первоначальный интервал.
Играют его четыре валторны и тарелки, по которым ударяют палочкой, и это создает особый сказочный колорит.
Сурово и уныло звучит лейтмотив Деда Мороза. Медленные, словно спотыкающиеся шаги, выдержанные долгие звуки, тембр деревянных духовых инструментов — все это передает ощущение зимней скованности природы. А основная тема Весны — светлая, то радостная, легкая. Она как бы возникает из птичьих посвистов. Из нее, как из зерна ростки, рождаются две другие темы — лейтмотивы верных спутников Весны — цветов и птиц; первый — устремленный ввысь, будто тянущийся к солнцу росток, второй — весело и беззаботно щебечущий.
По утрам из окружающих Стелево деревень доносился петушиный крик. В лесу куковала кукушка, пророча кому-то долгую жизнь… Их голоса тоже вошли в оперу. Записал композитор и песенку снегиря, давно жившего в их доме.
Совсем иного склада тема у Ярилы-солнца. Это мелодия народного характера, похожая на былинный напев, торжественная и величавая. Она очень размеренна: семь звуков равной длительности, потом два — вдвое длиннее — и снова семь… Так создавалось впечатление величия. Исполнять гимн Яриле было на редкость трудно: мелодия оказалась написанной в совершенно необычном размере — одиннадцать четвертей! Для того чтобы было легче дирижировать, Николай Андреевич придумал маленькую хитрость. Нужно  повторять про себя: Рим-ский-Кор-са-ков со-всем с у-ма со-шел, — и все получится.
Мотив Леля — пастуший наигрыш, простой и непритязательный. Его когда-то напел Римскому-Корсакову его друг, композитор Александр Константинович Лядов, услышавший однажды, как играл пастух на своей дудочке. У реальных персонажей оперы — Купавы и Мизгиря — тоже есть свои лейтмотивы, которые рисуют их различные душевные состояния: сначала радость, потом отчаяние и жалобы Купавы, настойчивость и пылкость Мизгиря.
Но ярче всего лейтмотивы самой Снегурочки. Их композитор создавал с особенной любовью. И если все другие темы оперы рисуют либо неизменный облик действующего лица, либо какую-то одну его сторону, тоже неизменную, то мелодии Снегурочки удивительно тонко показывают, как теплеет, становится все более человечной дочь Весны и Мороза, как пробуждает ее сердце волшебная сила любви.

В начале оперы отклик Снегурочки на зов Мороза сродни птичьим попевкам. Светлая, оживленная и грациозная мелодия не согрета душевным теплом и похожа скорее на инструментальный наигрыш. Следующий лейтмотив (он появляется впервые в ариетте «Слыхала я, слыхала») тоже сохраняет инструментальный характер, но в нем есть уже какая-то неясная грусть, томление. Мелодия становится более плавной, певучей и гибкой. Снегурочка тянется к людям, ей любо слушать песни Леля, но мир, в который она стремится, еще чужой для нее.
На протяжении оперы лейтмотивы эти звучат много раз, все время преобразуясь, словно в них постепенно вливается жизнь, ее тепло. Но тепло означает гибель для Снегурочки… Последний этап — сцена таяния. Как совершенно по-другому звучат теперь эти интонации! Сколько в них чувства, неги и вместе с тем страдания. Они так хрупки… Они действительно истаивают, как тает героиня «весенней сказки» под беспощадными лучами солнца.

Работа шла хорошо. Никогда ни одно сочинение не давалось Николаю Андреевичу с такой быстротой и легкостью. Сначала он хотел писать сразу партитуру, но обнаружил, что не поспевает за собственной фантазией. Она влечет его все дальше и дальше, а процесс создания партитуры — длительный и трудоемкий — тормозит сочинение. Тогда композитор решил записывать голоса и партию фортепиано. Иногда он писал музыку подряд, иногда «перескакивал» из действия в действие.
Уже в июне был закончен Пролог — приход Весны, песня и пляска птиц, сцены Весны, Мороза и Снегурочки, «Проводы масленицы». Здесь-то и сложились фантастические образы оперы.
Здесь же проявилась и характерная черта композитора — умение чутко вслушиваться в народную музыку, любование старинными народными песнями. В песню и пляску птиц он ввел народную мелодию «Орел — воевода, перепел — подьячий». Но гораздо полнее красота старинных русских напевов, поэтичность и живописность древних языческих обрядов раскрылись в «Проводах масленицы».
В конце июня — начале июля был готов почти весь первый акт: две песни Леля, его сцена со Снегурочкой, грустная ариетта Снегурочки, тоскующей без сердечного тепла, сцена и ариетта Купавы, полная счастья и любви, свадебный обряд, в котором, как и в «Проводах масленицы», Римский- Корсаков обратился к старинным народным обычаям.
С поистине сказочной быстротой появлялись из-под пера композитора все новые и новые номера: торжественный хор слепых гусляров, поющих славу Берендею; шествие царя, с причудливой мелодией, то грозной как-то «невсамделишно», то старчески трясущейся, дряхлой; каватина Берендея — распевная, проникнутая мудростью, полная созерцательности и спокойствия; сцены в заповедном лесу; ариозо Мизгиря «На теплом синем море»; наконец, сцена таяния Снегурочки. 12 августа композитор написал гимн Яриле, заключающий оперу. «Снегурочка» была закончена.

Оставшиеся до отъезда в Петербург дни августа, по-прежнему жаркие, хотя и без гроз, Николай Андреевич отдыхал. За партитуру он собирался приняться уже после переезда с дачи, а пока с упоением отдавался нехитрым сельским радостям. Чувство удовлетворения от хорошо выполненной работы не оставляло его. Римский-Корсаков ощущал, что опера удалась, что он сумел выразить в ней все, что хотел.
В начале сентября в Петербурге композитор приступил к партитуре. Она продвигалась быстро. Ведь оркестровый замысел был ясен ему до мельчайших подробностей, следовало только заполнять нотные строчки…
До сих пор даже близкие друзья Николая Андреевича не знали о  его новом сочинении. Работа над «Снегурочкой» держалась им в строгой тайне. Но теперь, когда опера была, по существу, готова, он решил «рассекретить» ее. В один из осенних вечеров в  доме Римских-Корсаковых собрались Балакирев, Стасов, Бородин, кое-кто еще из музыкантов, друзей семьи. Николай Андреевич сел за рояль. Он сам сыграл и спел всю оперу. Стасову и Балакиреву больше всего понравились бытовые и фантастические сцены. Бородин высоко оценил всю оперу целиком. «Все трое были довольны», — лаконично записал композитор много лет спустя в своей «Летописи музыкальной жизни».

29 января 1882 года в Петербурге, в Мариинском театре, состоялась премьера. Успех был огромный. Автора и исполнителей много вызывали, были цветы, венки. Однако критики, как водится, не преминули найти в опере множество недостатков: «…отсутствие драматизма, мелодическую скудость, недостаточную самостоятельность композитора». Упрекали за использование народных мелодий, говорили о «неоперности» сюжета. Однако опера продолжала идти и нравилась слушателям. Через три года «Снегурочку» поставили в Москве, в частной опере Мамонгова. А. Н. Островский, услышав ее, сказал: «Музыка Римского-Корсакова к моей «Снегурочке» удивительна. Я ничего не мог никогда себе представить более к ней подходящего и так живо выражающего всю поэзию древнего русского языческого культа и этой сперва снежно-холодной, а потом неудержимо страстной героини сказки».

Л. Михеева