A A
RSS

«Кола Брюньон»

Незадолго до начала первой мировой войны замечательный французский писатель Ромен Роллан написал повесть «Кола Брюньон». Книга увидела свет только в 1918 году. «Кровавая эпопея, героями и жертвами которой были внуки Кола Брюньона, доказала миру, что „жив курилка”», — писал Ромен Роллан.
Книгу свою он назвал «прямой и откровенной». В этом своеобразном дневнике- воспоминании, хронике, структура которой подчинена ритму календаря природы, воплощена «вольная галльская веселость», огромная энергия  простых людей Франции, их мудрость и жизненная стойкость. «Какую прекрасную книгу сделали Вы, дорогой друг!— писал вскоре после её выхода Максим Горький. — Вот поистине создание галльского гения, воскрешающее лучшие традиции Вашей литературы! Я читал её, смеялся, почти плакал от радости и думал: как своевременна эта яркая, веселая книга в дни общего смятения духа, в эти дни темного безумия и злобы».

В начале 30-х годов «Кола Брюньона» прочел молодой Кабалевский. Композитор, блестяще дебютировавший в разных жанрах, искал тогда сюжет для первой оперы. И мысли его неизменно возвращались к «Кола».«Сила роллановской книги не в её сюжете, который в тесном смысле этого слова и  отсутствует в ней. Сила её в характере героев, прежде всего в характере самого Кола, в народном духе, насквозь её проникающем, в её громадном жизнеутверждающем оптимизме, в том вкусе и любви к жизни, которыми пропитана у Роллана каждая страница», — говорил Дмитрий Борисович. Ему непреодолимо захотелось воплотить в музыке обаятельный образ Кола — художника, веселого, жизнелюбивого, остроумного, кровно связанного со своим народом.
Композитор понимал всю сложность задачи. Прежде всего, опере необходим сюжет, которого нет в книге, написанной в форме отдельных новелл. Но это препятствие казалось преодолимым. Либреттист Владимир Брагин взялся создавать канву для оперы «по мотивам и материалам», а не по самой повести Роллана. Чтобы подчеркнуть эту самостоятельность оперы, было решено назвать её не роллановским названием, а по-другому — «Мастер из Кламси». «Из всего богатства тем, заложенных в книге Ромена Роллана, я остановился на драматическом конфликте между художником и меценатом-герцогом. Этот конфликт особенно остро звучит в наши дни, когда фашизм уничтожает культуру, когда в Германии величайшие произведения мирового искусства сжигаются на площадях, —  писал Кабалевский.
Существовало для композитора и другое, не менее, а может быть, даже и более важное «но»: Роллан был не только крупным писателем — он являлся  блестящим знатоком музыки, автором работ о многих композиторах. Не случайно и литературное его творчество словно пронизано музыкой. «Книга   поет», говорил о «Кола Брюньоне» носхищенный Горький. И это накладывало на музыканта, обратившегося к повести Роллана, особую ответственность. Но Дмитрий Борисонич не испугался её. Он написал во Францию письмо, в котором излагал замысел оперы и просил у писателя разрешения на воплощение этого замысла.

В марте 1935 года был получен ответ. «Дорогой товарищ Кабалевский, — писал Ромен Роллан. — Я доволен, что Вы работаете над переложением на музыку моего «Кола Брюньона». Я не думаю, что Вы должны быть слишком озабочены историческим характером; намного важнее, что это — народный характер, который бесспорно должен иметь французскую окраску…
Кола — народный персонаж Кламси. Хотя он выдуман, его узнают. Я не был бы удивлен, если б однажды кламсийцы прибили бы дощечку на дом, где он жил. Толкуйте его в Вашей музыке как живого, а не как «привидение» из прошедших времен. Я намереваюсь в ближайшие дни написать Владимиру Брагину. Я вовсе не хочу рисковать тем, чтобы связывать вас обоих в Вашей интерпретации моего произведения. Вы должны совершенно свободно следовать своему вдохновению…
»

Доброжелательное письмо Ромена Роллана вдохнуло новые силы в  композитора. Еще более горячо принялся он за работу. «Я около двух лет (если не больше) занимался французской народной музыкой, — вспоминал Дмитрий Борисович. — Изучал все сборники, которые мог достать, в том числе и какие-то уникальные, которые «нигде достать нельзя», и, конечно,  пропитался этой чудесной музыкой довольно основательно. Не удивлюсь, если в каких-нибудь мелодиях, которые я считаю своими, особенно в таких эпизодах, как танцы, песни, хороводы, окажутся вкрапленными попевки из французских народных песен».
Композитор не хотел прибегать к цитатам. Он стремился не использовать народные мелодии, пусть самые прекрасные, а создать свою, оригинальную музыку так, чтобы она передавала дух и характер роллановской повести. Это была задача огромной трудности, но Кабалевский сумел успешно её разрешить. Хотя лишь в одном месте — в наигрыше Кола на своей флейточке — он использовал подлинную народную мелодию, музыка всей оперы оказалась пронизанной типичными французскими интонациями и ритмами. И вместе с тем это не было стилизацией. В каждом отрывке, в каждом звуке произведения чувствовался русский, и не просто русский, а советский композитор, кровно связанный с традициями русской классики и в то же время глубоко современный.

Ромен Роллан высоко оценил оперу. «Я получил клавир «Мастера из Кламси» и играл его много раз с большим удовольствием. Я думаю, что Вы можете рассчитывать на живой успех у публики, так как сочинение это ясное, полное жизни и движения. Очень удачно в нем использование народных песен. Излишне говорить, что мое ухо француза без всякого труда уловило их на протяжении первых, наиболее веселых актов. Вы очень хорошо  ассимилировали их в Вашем существе. В целом Ваше сочинение — одно из  лучших, которые я знаю в новой русской музыке, написанной для сцены. У вас есть дар драматического движения, который отсутствует у стольких хороших композиторов. У вас есть также свой собственный гармонический стиль…
Конечно, либретто исторически и психологически довольно далеко от моего «Кола Брюньона», его развитие заключает достаточное количество анахронизмов не только в положениях, но и в характерах. Но это право поэта, как и советского музыканта, пишущего для другой, а не для бургундской публики, и я думаю, что эта другая публика будет довольна
».

Премьера оперы состоялась 22 февраля 1938 года в Ленинградском Малом оперном театре. Спектакль имел огромный успех.
«Помню удивительное впечатление от «Мастера из Кламси» в постановке МАЛЕГОТа, — писал Шостакович в статье «Побеждающий время»,  посвященной Кабалевскому. — Темпераментный спектакль и совершенно обаятельная музыка! Меня захватила её свежесть, искристая жизнерадостность, юношеская заразительность — свойства тем более ценные,  что добыты они весьма простыми выразительными средствами. Безыскусственная народно-песенная стихия «Брюньона», его общий «ренессансный» тон, ажурный и в то же время вполне «земной» юмор и шутка, грустное тепло медленных эпизодов, пленительное моцартианство лирической скерцозности, наконец, некоторые черты ладогармонического стиля — во всем этом сказался большой художник, музыкант нашего времени. И здесь же, рядом, по контрасту — зловещие «чумные» сцены, а затем победная песня восставшего народа в духе массовой музыки французской революции. «Мастер из Кламси» — воистину весна дарования Кабалевского...»
Строже всех судил оперу сам композитор. В поставленном спектакле, уже во время последних репетиций, ему бросились в глаза те недостатки либретто, сценарной драматургии, которые раньше, до постановки, были не так заметны. Кстати, ведь о том же очень деликатно писал и Роллан. Видно было, что в его письме две весьма неравные оценки. Одна, первая, безусловно положительная, относилась к музыке. О либретто же он отозвался осторожно, с оговорками, боясь обидеть автора, но за тактичными формулировками писателя чувствовалась его неудовлетворенность. И Кабалевский задумал новую редакцию оперы. А пока он не разрешил никакому другому театру ставить «Мастера из Кламси». Партитура оперы не была издана. Клавир, литографически отпечатанный очень маленьким тиражом, сразу же стал библиографической редкостью.
Жизнь сложилась так, что лишь много лет спустя вернулся Дмитрий Борисович к сноему старому замыслу. В 1953 году Кабалевский побывал во Франции. «Во время четырехдневной поездки по Бургундии мне посчастливилось побывать едва ли не во всех «брюньоновских» местах, описанных в книге Ромена Роллана. Я был в Кламси, родном городке Роллана и Брюньона. Заезжал я в Брэв, где около церкви, с паперти которой кюре Шамай произносил свои безбожные проповеди, белоснежные лилии склоняются над простой мраморной доской — могилой великого французского писатели. В соборе я с интересом разглядывал «псов-монахов» и другую резьбу но дереву, волей Роллана приписываемую Брюньону. Погулял по парку замка Кенси, где кламсийцы, предводительствуемые Брюньоном, так великолепно посрамили герцога д’Ануа. Был и в Везле — городке, 90% населения которого составляют туристы. Трудно сказать, что их больше привлекает: то, что отсюда без малого тысячу лет назад отправился первый крестовый поход, или то, что в городском соборе можно поклониться «косточкам Марии Магдалины», или то, что здесь провел последние годы своей жизни и умер Ромен Роллан..
Можно не сомневаться, что именно это последнее обстоятельство привело в здешние края советского композитора. Словно состоялась еще одна встреча Кабалевского с писателем, вдохновившим его на первую, полную оптимизма,  юмора и щедрого юношеского вдохновения оперу. Встрече этой помогла вдова  писателя, русская женщина Мария Павловна Роллан. Она показала Кабалевскому дом, рабочий кабинет Роллана, рассказала о том, как он жил, как привык работать…
Очень многое узнал во время этой поездки Дмитрий Борисович. Он увидел внутренним взором своего героя, здесь, в этой родной Брюньону обстановке, под солнечным небом, среди бургундских виноградников, где воздух напоен запахом будущего хмельного и терпкого вина. Теперь Кабалевский отчетливо  представлял, как нужно писать эту оперу.

Увертюра посвящена ее герою — Кола. В ней раскрывается основной конфликт, столкновение художника с герцогом. Звучат разные темы: короткая, решительная вступительная, затем быстрая, веселая песенная мелодия рондо Кола из первого акта («Вскапывать, вспахивать недра земли»), обаятельная, с мягкими мерцаниями-переливами мажоро-минора и ритмическими перебивками, придающими ей своеобразную прелесть. После ее широкого, «подробного» изложения вступает тема герцога. Короткая, «упрямая», с повторяющимся в разных регистрах мотивом, она рисует самодура повелителя, не привыкшего к возражениям, всегда уверенного в своей силе. Далее в музыке появляются черты драматизма, она становится встревоженней, бурной. Следующий большой ариозный эпизод, лирико- патетический, взволнованный и мятущийся, — еще одна очень важная грань, образа Брюньона. Заканчивается увертюра первой, жизнерадостной и уверенной темой.
Пролог.
«На просцениуме Брюньон — сидит за столом, по правую руку — кружка с вином, по левую — чернильница, напротив — чистая тетрадь, совсем новенькая, раскрывает ему свои объятья. В руке большое гусиное перо». Такова ремарка композитора в нотах. И в ней, как на всем протяжении оперы, в либретто использован сочный, щедрый и неповторимый язык роллановской книги, дышащий жизнью, юмором, здоровьем.
Брюньон на склоне лет вспоминает былое. «Старый воробей бургундских кровей. Шестьдесят стукнуло…» Он все так же бодр, полон юмора и не унывает, хотя трудной, полной трагических событий была его жизнь. «Случались войны, заглядывали солдаты — неприятельские и приятельские; чума совала свой нос на наш порог…» Но не нужно забегать вперед. Воспоминания развернутся последовательной чередой.
Первый акт. Картина первая.
«На горизонте Кламси — город отсветов и плавных холмов. Вокруг, переплетаясь, словно соломины гнезда, вьются нежные линии возделанных склонов. Полдень. Девушки собирают виноград. На огороде, отделенном от виноградников каменным забором, подпевая девушкам, работает Селина».
Светло, беззаботно звучит хор девушек — мягкий, плавный, с чуть покачивающимся ритмом, с нежной, ласкающей мелодией. Селина без слов вплетает свой напев в песню невидимых на сцене девушек. За забором показывается Кола. Он останавливается, не в силах оторвать взгляда от Селины. Между молодыми людьми разыгрывается острая сцена, полная язвительных реплик, за которыми они прячут взаимное влечение. Брюньон  называет девушку лаской: «Шустрая рожица, гибкое тело, хищные зубки, острые когти. Ты Ласка, красно-бурая ласка, ты, Ласочка, а не Селина…»
Кола уходит, и только теперь дает девушка волю своему чувству. Ее ариетта «Ночь и день, день и ночь жду тебя, мой милый» полна нежности и любви к Брюньону. Изнуренная полуденным зноем, Селина опускается на землю и дремлет. Издалека продолжает звучать хор девушек, работающих на виноградниках.
Брюньон возвращается. Видя спящую, он перелезает через забор, подходит к ней, обнимает, целует. Селина в полудреме отвечает на его поцелуи. Ласково, затаенно звучит тема любви… Внезапно Кола выпускает Селину из своих объятий. Он не может украсть ее любовь! Прочь от сонных поцелуев, от ее бессознательных ласк. И Брюньон убегает. Навстречу ему попадается лакей герцога д’Ануа Жифляр, также влюбленный в Ласочку. «Пой, пой, а дичь будет моя, — насмехается он над Брюньоном. — Ты ее не получишь, Кола!» Скинув куртки, соперники вцепляются один в другого. Драка разгорается не на шутку. На шум ее со всех сторон сбегаются люди, постепенно они ввязываются в драку, и вот уже дерется вся толпа. Расталкивая дерущихся, к Брюньону бросается одна из девушек, Жакелини, и виснет у него на шее, оттаскивая от Жифляра. С дьявольской усмешкой выскакивает вперед Селина: «Эй, Кола,… в награду за победу повесь себе на шею святую Жакелину!» Хохот окружающие внезапно прерывается колокольным звоном. Вбежавший кюре Шамай приносит весть: из Парижа вернулся герцог с гостями и солдатами. Приуныли жители Кламси: «Свежей водицей эти птицы здесь не обойдутся!» Тихой хоровой сценой заканчивается картина.
Интермедия.
«По просцениуму нестройно проходит новый гарнизон. Ободранные солдаты герцога вступают в словесную перепалку с кламсийцами».
Звучит дробь военного барабана. В хоровой сцене сочетаются маршевые ритмы солдатских реплик и плавное, сходное с танцевальным, шестидольное движение хора кламсийцев. Лишь в конце интродукции, в пародийном хоральном звучании молитвы «Спаси, нас, Боже, от наших спасителей, а себя мы и сами спасем», возникает мерный двудольный ритм.
Вторая картина.
«Луг перед замком Кенси. Сбоку фонтан, изваянный Брюньоном и изображающий девушку с подобранным подолом, которая держит в переднике двух уток, а те бьются, разинув клювы и хлопая крыльями. Кламсийцы готовы к встрече своего герцога».
Хор кламсийцев возглашает «Славу». Герцог появляется на крыльце замка. «Ну вот и я, мои верные кламсийцы!» Самоуверенно звучит его лейтмотив. В ответ ему — молчание. Неловкость сглаживает кюре, предлагающий нести подарки и петь серенаду. Впереди выступают музыканты — «скрипачи и гобоисты в сопровождении тамбурина». К ним со своей флейточкой присоединяется Брюньон. Его наигрыш — подлинная старинная французкая мелодия, простодушная и ясная. «Старшины, облаченные в парадные одеяния, в свои красивые яркие балахоны, согревающие глаза и веселящие сердце, зеленый шелковый для городского головы и светло-желтые для его собратьев (ни дать ни взять — огурец и четыре тыквы), подносят герцогу и его гостям подарки».
Одна из гостей, мадемуазель де Терм, обращает внимание на Брюньона. Кто он? В ответ Кола поет стремительное, исполненное энергии, оптимизма и жизненных сил рондо «Вскапывать, вспахивать недра земли», музыкальная тема которого впервые прозвучала в увертюре оперы. Рондо раскрывает  богатство натуры простого француза, одаренность того, кто умеет «сеять, выращивать пшеницу и овес, разводить, подрезать, прививать виноград… Жать, вязать снопы и цепами молотить зерно. Делать хлеб и вино. Плотничать, камни тесать, колоть дрова, сукно кроить, кафтаны шить и делать сапоги. Проводить канавы и дороги, воздвигать соборы в городах, сеять мак в садах… Звуки прекрасные ловить и в тело скрипки их замыкать. И на флейте играть!»
Узнав, что прекрасный фонтан перед замком — работа Брюньона, гости герцога желают увидеть все, что он сделал. Герцог и гости вместе с Брюньоном уходят в замок под величественные звуки лейтмотива герцога. Вслед за ним скрывается и Жифляр. Кламсийцы вполголоса насмешливо обсуждают столичных «птичек» с ярким опереньем. Раздосадованная Селина вовлекает девушек и парней в хоровод. Ее баллада о робком рыцаре «Поля вечерние грустны», напоминающая народные песни, полна юмора и простодушного лукавства.
Пасторальная сцена прерывается Жифляром, который сообщает, что Брюиьоиа хотят послать в Париж «изучать художество» и что он «вертится вокруг красотки в фижмах», то есть мадемуазель де Терм. Последнее сказано специально для Селины. И стрела попадает в цель. Когда радостный Брюньон выбегает из замка, Селина накидывается на него с бранью. Глашатай замка вновь зовет туда Брюньона, и окончательно рассвирепевшая Селина, схватив Жифляра за руки, просит шатающегося от обильных возлияний кюре благословить их. Несмотря на опьянение, кюре Шамай не хочет ее слушать: «А Кола?.. Опомнись, Селина…» Отговаривают ее и окружающие. Постепенно темнеет. Все расходятся. Кюре засыпает под деревом. Лишь из замка все еще доносится веселая музыка, смех мадемуазель де Терм… И Селина, решившись окончательно, уходит с Жифляром.
Второй акт. Третья картина.
«Мастерская Брюньона. Кругом его работы — лари и шкафы, безделушки и большие скульптуры. Одна дверь ведет на улицу, другая в соседнюю комнату. Брюньон работает за верстаком. Заканчивает скульптуру Ласочки. Рядом с ним трудится его любимый ученик Робине».
Много лет прошло с тех пор, как беззаботный Кола плясал в герцогском замке. Но сердце его по-прежнему принадлежит  Селине. Заканчивая ее статую, он размышляет о своем творчестве, о своей любви. Монолог Брюньона «Я царю над своим верстаком», задумчивый, временами горделивый, порою печальный, то и дело прерывается крикливыми репликами жены Брюньона Жакелины, похожими на куриное кудахтанье. Вбегает внучка Кола Глоди. Он с любовью обращается к девочке, но, как вихрь, врывается Жакелина, забирает внучку и велит мужу работать. Самоуверенный лейтмотив предвосхищает появление герцога. Он явился вместе с Жифляром узнать, готов ли его заказ. Жифляр обнаруживает спрятанную за занавеской статую Ласочки и показывает ее герцогу. Тот поражен красотой скульптуры. «Кто это?» — «Даная», — растерянно отвечает Брюньон. — «Я беру ее в замок!»
Вот и все. Никакие мольбы не помогают, герцог умеет настоять на своем. Брюньону приходится расставаться со своим лучшим творением, своей любовью. «Любите ее, берегите ее, ваша светлость, в ней моя жизнь! Я приду перед смертью проститься с ней», — просит художник. «Мои замок — твой дом! Прощай, Брюньон», — слышит он и 0тве’т. Торжествующий Жифляр уносит статую.
Ария «Черная зала, зубчатые стены» (музыка среднего эпизода увертюры) задумчиво сосредогочеина. Размышления Брюиьона прерывает запыхавшийся Шамай.  Он отчаянно отбивался от прихожан, которые требуют, чтобы он шел с кретным ходом, молил об урожае. «Захлопнув» дверь, кюре кричит: «Да разве им теперь поможешь? Солдаты принялись за их последний бочонок!..» — «Разоряться я согласен, но только весело, —  отвечает Кола. Звонко, жизнерадостно звучит его застольная «За Провансом, за Гаронной». Пускается в пляс Робине, к нему присоединяются и кюре, и Брюньон, и даже, наконец, Жакелина. Каждый поет свое, не слушая других… Песня Жакелины «Под журчанье ручья» прерывается ее внезапным криком и мрачным, зловещим звучанием заупокойной молитвы «Dies iгае» в сопровождении барабана и рожка. «Это чума…» Драматически смятенно заканчивается картина.
Интермедия между третьей и четвертой картинами.
«По просцениуму проходит процессия — мортусы в белых балахонах и колпаках, с хоругвями и факелами».
Торжествующе-победоносно, мощно звучит «Dies iгае». Это чума празднует свой страшный праздник. Грозен колокольный звон. Отчужденны, холодны  слова латыни — хор невидим: он поет за сценой. Это не люди, не действующие лица оперы, а как бы голос самой чумы, и оттого особенно сильно и мрачно впечатление от интермедии.
Небольшой оркестровый переход подводит непосредственно к четвертой картине. «Виноградник и сад на склоне холма. Лачуга — сарайчик, куда складывают орудия, в нем сенник и дырявый стул. Ночь. Вдали полыхает зарево пожаров — это горят подожженные солдатами герцога зачумленные дома в Кламси. На сцене никого не видно».
Загорается свеча, и видно, что здесь Брюньон. Из последних сил борется он со смертью. Его большой драматический монолог «Ночь тянется» передает и боль, и гнев, и душевную усталость, и ее преодоление; порою — болезненный бред, порою — исступление… Осторожно, опасливо подходит к лачуге кюре Шамай. Взволнованный, запыхавшийся, прибегает Робине. Он окровавлен, одежда висит клочьями, брови опалены. Срашную весть принес он Брюньону: дом и мастерскую его сожгли солдаты. Все работы погибли, спасти удалось лишь флейточку. Робине протягивает ее Брюньону. Тот наигрывает свою любимую мелодию. Потеря имущества не огорчает его. Да и работы… Ведь лучшие из них в безопасности, в замке герцога! Нерешительно вставляет свой голос Шамай: он не успел сказать —«хозяйка» Брюньона, ворчунья Жакелина, собирается в последний путь, в лучший мир, да не одна, а с внучкой. Услышав это. Кола решительно встает, берет в руки палку и устремляется вдаль…
Интермедия.

«Опираясь на палку, медленно и тяжело бредет по дороге Брюньон. В нескольких шагах за ним — Робине». Медленно, тяжело звучат аккорды оркестра. На их фоне — бесхитростная мелодия флажолета, флейточки Брюньона, — тоже медленная, как бы передающая его тяжелые, через силу,  движения. Он еще не оправился от смертельной схватки с чумой, но стремится проститься с Жакелиной…
Пятая картина.
«Комната в чужом доме, куда переселилась Жакелина с Глоди после того, как был сожжен дом Брюньона. На деревянной кровати, прислонившись головой к высоко поднятой подушке, с закрытыми глазами, скрестив руки на груди,  лежит Жакелина. Во всем ее облике трагически проступает лицо смерти. Тихо, боясь потревожить старуху, в комнату входит Кола. Почувствовав на себе его пристальный взгляд, Жакелина открывает глаза. Робине, вошедший вслед за Кола, проходит в смежную комнату».
Тихие, скорбные, стонущие звучания оркестра. Приглушенным речитативом идет разговор стариков. Жакелина пытается ворчать, как всегда, но речь ее прерывиста, словно ей не хватает ни сил, ни дыхания. Перед смертью она признается: да, она была всегда ворчлива и груба с мужем, «но это потому, что я тебя любила, а ты меня не любил. Поэтому ты был добрый, а я была злая. Я ненавидела тебя за то, что ты меня не любишь, а тебе все равно…»
Хрупкие, прозрачные краски исповеди Жакелины прерываются: в комнату, задыхаясь от волнения, вбегает Робине. Очень плохо Глоди. Под отчаянный крик Жакелины Брюньон бросается в соседнюю комнату, к внучке. Оставшись одна, Жакелина не находит себе места. Ее монотонные реплики: «Пусть она поправится! Пусть она поправится!» — звучат как заклинание. Входит Брюньон с Глоди на руках. Случилось чудо: девочка спасена. Жакелина в изнеможении опускается на подушки: «Теперь я могу идти…» Брюньон кладет Глоди на кроватку и склоняется над умершей Жакелиной. «Ты была хорошая жена…Честная… Верная… И красивая…» Он подходит к спящей Глоди, всматривается в нее. Монолог «Славная зверушка» возвращает музыку в настоящее «брюньоновское» русло: он звучит светло, оптимистично, весь направлен в будущее. «Я воскресну в тебе! Ты будешь красивее, лучше и счастливее меня, потому что станешь мне на плечи и будешь видеть дальше меня…»
Третий акт. Картина шестая.
«Предместье Кламси. На повороте дороги дом с красной крышей и зелеными ставнями, которым виноградная лоза, извилистая, как змея, прикрывает белый живот своими стыдливыми листьями. Перед открытой дверью, в тени орешника, над каменным водоемом наклонилась женщина. Это Селина. По дороге медленно, глядя по сторонам, бредет Брюньон. Вдруг у него подкосились ноги. Он узнал Селину. И Селина узнала его».
Как и раньше, много лет назад, оба делают вид, что равнодушны друг к другу. По прежнему колючи их шутливые реплики. И как много лет назад, издалека доносится светлый, беззаботный хор девушек — лейтмотив юности, любви, счастья… И Селина наконец признается Бркжьону в любви. Ее ариозо «Я любила тебя» задумчиво, обаятельно, полно искреннего, глубокого чувства. Кола пытается утешить ее: «Ласочка, Ласочка! А может, так и лучше?» Горько звучит ее ответ: «Нг лги, Брюньон…»
На башне замка Кенси бьют часы, и Кола торопится и путь.
Интермедия.
«На дороге близ Кламси. кучками собираются горожане. К ним приближается Брюньон».
Звучит суровый чеканный марш. Он как голос народного гнева. Реплики мужского хора мрачны, полны возмущения. Брюньон идет к герцогу требовать возмещения горожанам убытка за разграбленное солдатами, их вывода из Кламси.
Картина седьмая.
«Зал в замке Кенси. Повсюду чудесные работы, выполненные Брюньоном, — мебель, панели, резная лестница, оленьи головы; виноградные гроздья, персиковые ветки и цветущие лианы обвиваются вокруг резных перил,  опутывают пасть камина. И над всем царит великолепное изваяние — Даная- Ласочка. Это лучшее, что создал мастер из Кламси. Ночь. Горят свечи. В окне полыхает зарево пожаров. У окна, вглядываясь вдаль, стоит герцог».
Тихие пассажи оркестра передают завывание ветра. Он усиливается, разгорается пожар за окнами. «Сгорит гнездо, погибнут осы», — злорадно размышляет господин о своих подданных. Входит Жифляр. «Скажи, как умирал Брюньон?» — «Мне горько,  ваша светлость… Он не умер…» Разговор о Брюньоне сопровождается мерными, словно траурными, аккордами. Жифляр  пользуется случаем окончательно погубить соперника: «Брюньон — бунтарь! Поносит вашу светлость, подбивает горожан на мятеж!» Грозно звучит в ответ лейтмотив герцога. Он приказывает затопить камин. Начинается зловещая сцена сожжения работ Брюньона. В оркестре вновь и вновь звучит тема герцога, вихревые пассажи взвиваются, как языки пламени… Это какая-то вакханалия уничтожения!
Раздается сильный стук в дверь. Пришел Брюньон. «Обожди, — кричит сквозь запертую дверь Жифляр, — его светлость готовит подарок тебе!» И подсовывает герцогу статую Ласочки. Ее охватывает огонь. С торжеством смотрят оба на входящего мастера. Кола прямо в лицо герцогу разражается истерическим хохотом. «Я смеюсь над собой, — говорит он изумленному властелину. — Я старый дурак, а урок так урок. Я по заслугам наказан…» Герцог принимает это за чистую монету. «Чем же ты докажешь свое раскаянье?» Брюньон обещает сделать статую самого герцога.
Картина восьмая.
«Луг перед замком Кенси. Кламсийцы заполняют луг. Впереди, предшествуемые ярко-алыми служками, идут священники в белых стихарях. Рядом с ними, предшествуемые городскими приставами, затянутыми шейными цепями и брякающими о мостовую длинными плащами, идут старшины, желтые и зеленые как айвы… Потом с музыкой пошли цехи — судовщики, ножовщики, слесари, тележники и кузнецы, виноградари и бочары, столяры и плотники. И завершает все это шествие огромное сооружение в виде пирамиды, укрытое светлыми шелками. Несомое на плечах восемью дюжими молодцами, оно вплывает, покачиваясь над толпой».
Веселятся кламсийцы. Звучат бесхитростные напевы, волыночные наигрыши. Слышится и мотив флажолета Кола. Но вот глашатай торжественно объявляет: «Сегодня, в праздник святого Мартина, жители Кламси чествуют своего герцога. На лугу перед замком будет установлен монумент его светлости…» В центре луга появляется кюре Шамай. Кламсийцы поют трогательную кантату, а кюре благославляет — не герцога, не статую, а руки Брюньона,  «создавшего этот монумент достославного герцога по подобию самого Господа Бога». По знаку Брюньона со статуи спадают шелка, и все видят: герцог д’Ануа восседает верхом на осле, задом наперед, лицом к хвосту! Как снежная лавина нарастает общий хохот. Герцог с гостями бежит и скрывается в замке. Хохот преследует его. Это месть Кола. Кламсийцы поют и пляшут вокруг монумента.

Тридцать лет прошло со дня первой ленинградской премьеры: партитуру новой редакции оперы композитор закончил 22 февраля 1968 года. «Вторая  редакция… Названо скромно. Но в сущности же, нынешний «Кола Брюньон» — отнюдь не «редакция», — писала критика. — Это новая опера, с капитально иной, чем прежде, художественной концепцией, драматургией и в большой мере — с другими героями… Теперь в образе заглавного героя, во всей драматургии оперы по-настоящему раскрыто то, что можно назвать исконным «брюньоновским духом», и это самое важное…
Это и оптимизм, и неразрывная связь с народом, возвышенное и мудрое чувство прекрасного: ведь Кола — и философ и художник. Это прекрасные человеческие качества — доброта, душевная щедрость, чистота чувств. И главное — любовь к жизни во всей ее естественности, выражающейся в смене поколений, вера в будущее».
За вторую редакцию оперы «Кола Брюньон» Дмитрий Борисович Кабалевский в 1972 году был удостоен Ленинской премии.

Л. Михеева

Tags:

Комментировать

 
Головоломки Ноты беседы-очерки-рассказы видео детское творчество истории создания опер истории создания песен мифы-легенды-сказки музыкальная педагогика музыканты улыбаются отголоски прошлого портреты композиторов праздники-развлечения советы стихи о музыке танцы театр кукол теория музыки фонограммы mp3 фото хор цитаты школьная филармония
Великие о музыке
  • Музыка – это откровение более высокое, чем мудрость и философия.
    Людвиг ван Бетховен

  • Любителями и знатоками музыки не рождаются, а становятся… Чтобы полюбить музыку, надо прежде всего ее слушать. Дмитрий Шостакович

  • Музыка подобно дождю, капля за каплей, просачивается в сердце и оживляет его. Ромен  Роллан

  • Любое искусство стремится к тому, чтобы стать музыкой.
    Уолтер Патер

  • Без музыки жизнь была бы ошибкой.
    Фридрих Ницше

  • Слова иногда нуждаются в музыке, но музыка не нуждается ни в чем
    Эдвард Григ

  • Музыка не имеет отечества; отечество ее – вся вселенная.
    Фридерик  Шопен

Яндекс Метрика

Март 2017
M T W T F S S
« Dec    
 12345
6789101112
13141516171819
20212223242526
2728293031